ФОНД "В ЗАЩИТУ ПРАВ ЗАКЛЮЧЕННЫХ"
+18

Получатель гранта Президента Российской Федерации 
на развитие гражданского общества, 
предоставленного Фондом президентских грантов в периоды 
01.09.2017-30.11.2018, 
01.01.2017-30.09.2017,
   01.09.2015–31.08.2016, 
01.09.2014–31.08.2015,
 01.12.2012 – 31.10.2013



14 февраля 2019 года Минюст внес Фонд "В защиту прав заключенных" в реестр "некоммерческих организаций, выполняющих функцию иностранного агента"


Мы в соцсетях





ИНТЕРНЕТ-ПРИЕМНЫЕ




 




 
Наша кнопка:

Фонд В защиту прав заключенных





Наши друзья






 

МХГ

amnesty international
 
Комитет За гражданские праваЦентр содействия реформе уголовного правосудия
 
Политзеки.Ру
 
 
МЕМОРИАЛКомитет Гражданское содействие

Общественное объединение СУТЯЖНИКСОВА. Информационно-аналитический центр
 
 


 




Наша кнопка:

Фонд В защиту прав заключенных

3 июль 2017 г.
Остановить пыточный конвейер. Лев Пономарев и Анастасия Зотова на «Радио свобода»

Почему ФСИН не ликвидирует пыточные колонии

Марьяна Торочешникова: По данным правозащитников, количество рецидивов после выхода из мест лишения свободы у российских заключенных превышает 50%, то есть каждый второй осужденный, оказавшись на свободе, вновь совершает преступление и попадает в тюрьму. Это объясняется многими причинами, и одна из них – пыточные колонии, где не исправляют людей, не помогают им вернуться к нормальной жизни, а напротив, озлобляют и деморализуют заключенных. Во всяком случае, так считают правозащитники и юристы, сотрудничающие с Общероссийским движением «За права человека». Как остановить пыточный конвейер?

В студии Радио Свобода – исполнительный директор движения «За права человека» Лев Пономарев и эксперт этой организации Анастасия Зотова.

 

На днях адвокаты и бывшие заключенные женской исправительной колонии №2 в Мордовии и мужской колонии №6 в Кировской области собрались в Москве, чтобы рассказать о пытках, произволе администрации и бесчеловечных условиях содержания в этих учреждениях. Правда, высказаться успели далеко не все: активисты Национально-освободительного движения, известные своими нападениями на оппозиционеров, сорвали пресс-конференцию. Тем не менее, у нас есть записи рассказов нескольких участников этой пресс-конференции, которые успели выступить.

Татьяна Гаврилова: В ШИЗО докопались… Начальник колонии Поршин потребовал, чтобы я сняла нательный крест. Естественно, я отказалась, объяснила, что эта атрибутика разрешена у заключенных, и поскольку сегодня меня угрожали убить, я буду умирать с крестом. Он приказал сорвать с меня этот крест, а потом я получила немереное количество ударов по голове.

Потом вызвали бригаду ОМОНа, они прибежали в бронежилетах, в масках. Я уже была закреплена наручниками, они пинали меня ногами, и я потеряла сознание. Это был первый день моего нахождения в ФКУ ИК-2. На следующий день пришел начальник колонии, пришел Рыжов Сергей Владимирович, и пояснили, что умирать я буду долго и мучительно, оставив все свое здоровье в ШИЗО.

Гасан Гадиров: Там тебя могут избивать просто из-за того, что ты не так выглядишь. Пришел человек, вот этот надзор, открыл дверь, сделал доклад и говорит: «Ты что-то мне не нравишься сегодня», – и все, тебя будут бить. Закончилась проверка, пришли и повели тебя в изолятор. И нигде это не фиксируется. Вроде бы на каждом шагу есть видеокамеры, но они не работают. Никакого контроля нет. Когда людей избивают, прокурор области или города стоит рядом. Я их много ругал и из-за этого получал дальше, а он говорит: «Бейте дальше».

Ольга Шиляева: При мне там одну женщину били на работе, не пускали в отряд, не пускали в туалет, не кормили, издевались. У администрации есть бригадиры, дневальные, которым они говорят «фас», и те начинают избивать своих же осужденных. И до такой степени избивают… Их бьет администрация, да еще в отряде начинают унижать, заставляют мыть туалеты, не пускают в туалет, не разрешают спать, бьют, убивают. И одна девушка не выдержала этого и повесилась на своем платке. Ее тело потом бросили, и она, как собака, лежала возле пекарни.

Марьяна Торочешникова: А вот что рассказала адвокат Наталья Кругликова, чей подзащитный до сих пор отбывает наказание в колонии.

Наталья Кругликова: Последний вопиющий случай в данной колонии – это применение насильственных действий сексуального характера в отношении осужденного Горбунова 15 января 2017 года. Осужденные изнасиловали его паяльником, а начальник учреждения – палкой. Все это мне известно со слов осужденного Горбунова. Десять дней у него шла кровь, он больше десяти дней находился в нательном белье, на котором были биологические следы крови, но следователь это не изъял, и проверка проведена не полностью. Сейчас у Бибика любимая фраза: «Как докажешь?». Осужденный Романов как-то обращался к нему: «Почему вы бьете меня по голове?» – а Бибик ему в ответ: «А как докажешь?» Конечно, доказать невозможно, потому что все люди находятся в одиночных камерах.

Марьяна Торочешникова: Анастасия, известно ли что-то о судьбе этого заключенного – Горбунова, в каком состоянии он находится? Ведутся ли какие-то следственные действия? И что это за Бибик?

Анастасия Зотова: Сейчас Горбунова не бьют, он до сих пор находится в ИК-6 Кировской области. Адвокат Наталья Кругликова подала жалобу в прокуратуру, и мы на пресс-конференции раздавали материалы. После этого к самому Горбунову пришли следователи, опросили его на этот счет и заставили подписать бумагу, что в случае, если он дает ложные показания, он в курсе, что может быть подвергнут уголовному преследованию за ложный донос. Он это все подписал, после чего ему сразу же отказали в возбуждении уголовного дела и завели против него новое уголовное дело по статье «Ложный донос». Сейчас адвокат, коллега Натальи Кругликовой, защищает его по этому делу о ложном доносе и пытается все-таки отменить отказное постановление в возбуждении уголовного дела.

Что касается Бибика, это знакомая правозащитникам фамилия.

Лев Пономарев: Я лет десять слышу эту фамилию. Он работал в разных лагерях, и мы разоблачали его, говорили, что он насильник, просто садист! Это человек, который умеет решать разные вопросы, и он просто нужен системе. Сейчас он начальник ИК-6.

В любой стране, кроме, может быть, Северной Кореи, сообщение о том, что начальник колонии лично насиловал заключенного, – это был бы взрыв бомбы! А у нас ничего не происходит, потому что в этой системе полно таких садистов.

На нашу пресс-конференцию человек пришел сам, выступал. Он бывший заключенный, было видно, что ему неудобно, но он рассказал, что все время сидел в СУСе (это строгие условия содержания) и в ЕПКТ (едином помещении камерного типа) – это самое строгое, что может быть. Он не выходил оттуда, потому что все время возмущался тем, что избивают, что нельзя пожаловаться. И вот он сказал: «Меня не били. А Бибик вообще молодец, потому что наша колония отчитывается идеально, она по производству является передовой». Вот что нужно начальству – колония что-то производит. Там чудовищная коррупция. Не знаю, делится Бибик или нет, скорее всего, делится, и у него колония, которая может быть передовиком производства.

Марьяна Торочешникова: А как на такую его деятельность реагируют надзирающие органы, прокуратура?

Лев Пономарев: Никак. В поселке, где находится эта колония, все повязаны. Повязаны и дознаватели, которые являются теми же операми, работающими в этой колонии, и Следственный комитет, и прокуратура, – все давно уже договорились и живут очень слаженно. Не исключена большая коррупционная составляющая и кумовство, потому что там работают родственники. А Федеральная служба исполнения наказаний только болтает, говорит, что надо покончить с пытками, но ничего не делается!

Все можно сделать, была бы политическая воля, но ее нет. У меня есть ощущение, что какое-то количество таких пыточных зон принципиально нужны нашей системе, потому что в какой-то другой колонии, где человек много пишет, выступает, качает права, всегда можно сказать, что его могут отправить туда. И так и делают! Когда их везут в пыточную зону, они режут себе вены, делают все, чтобы не попасть туда.

Анастасия Зотова: Человеку можно сказать: «Или ты ведешь себя нормально, сотрудничаешь с администрацией, пишешь доносы на своих соседей – или отправишься к Бибику».

Марьяна Торочешникова: А сколько таких пыточных колоний по всей стране?

Лев Пономарев: В Карелии пять пыточных колоний. Кировская область – ИК-6. Еще они есть в Свердловской, Саратовской, Иркутской, Владимирской, Кемеровской областях, в Красноярском крае… Омская область очень тяжелая, и там все закрыто, нет вообще никакой информации! У нас всего около тысячи мест заключения: 700 колоний и 300 СИЗО, и пыточных – несколько десятков.

Марьяна Торочешникова: Но там же действуют общественные наблюдательные комиссии, они пытаются противостоять пыткам. Или они ограничиваются только проверкой качества пищи и условий содержания?

Анастасия Зотова: Тут нужно различать: есть колонии, где одного заключенного раз в месяц ударит один какой-нибудь сотрудник, и это нехорошо, а есть колонии, где каждый день бьют всех заключенных или 30-40% заключенных. Условно говоря, в одной колонии это просто инцидент, а в другой – пыточная система.

А ОНК как-то не очень действуют. Например, в Карелии мы разговаривали с этими общественниками, и они вроде бы нормальные, адекватные люди, не говорят, что всех надо пытать, но в то же время, когда я говорю: «Почему вы не ездите в Сегежу из Петрозаводска?» – они отвечают: «Бензин дорогой, ехать тяжело, народу не набирается, проверки сложно вести…»

Марьяна Торочешникова: Но ведь это же все волонтерство в чистом виде, никто не оплачивает расходы наблюдателей, они за свой счет ездят в колонии, тратят свое личное время.

Лев Пономарев: Система исполнения наказаний делает все, чтобы там не работали правозащитники. Кроме того, в ОНК сейчас полно людей с силовым бэкграундом.

Марьяна Торочешникова: Как раз в конце прошлого года формировался новый состав ОНК, и особо активных людей просто убрали оттуда, они не вошли.

Лев Пономарев: Сейчас новая ситуация, новая Общественная палата, мы провели некую поправку в закон и надеемся, что ситуация немножко изменится.

Марьяна Торочешникова: Вот рассказ одной из бывших заключенных, Елены Виниченко, об условиях работы в женской колонии: «Осужденные берут с собой баночки и пакетики, в которые справляют нужду, не отходя от швейной машинки. Иногда их мочевой пузырь не выдерживает, они идут и на ходу мочатся под себя. Возможность сходить в баню тоже надо заслужить. Например, в декабре 2016 года женщин-заключенных пустили помыться только один раз – 31 декабря». Как я понимаю, эта практика очень распространена именно в женских колониях, где используется рабский труд.

Анастасия Зотова: Елена Виниченко рассказывала, что у нее была язва на ноге, и ее не отпускали не только в туалет, но и в медсанчасть делать перевязки. Она пыталась сама делать перевязки, сняла бинты, и у нее из этой раны полезли белые черви, потому что ей просто вовремя не делали перевязки.

Марьяна Торочешникова: Вот вышел человек из колонии с такой ногой – и он может пожаловаться: пусть следствие проводит проверку на предмет неоказания медицинской помощи или преступной халатности.

Лев Пономарев: Такие люди к нам приходят, и мы стараемся это делать.

Анастасия Зотова: Но это очень сложно! У нас есть такой человек в Карелии – Олег Кузнецов, который сидел в ШИЗО, ему говорили, что его убьют, и он для себя решил, что начнет жаловаться, когда выйдет. И вот он вышел, начал жаловаться, а ему говорят: «Ты первый человек, который начал жаловаться после выхода!» Все остальные вышли, думают: все это осталось где-то за спиной, хочу все это как можно скорее забыть.

Лев Пономарев: И еще они боятся это делать. Вот бывший заключенный из Карелии, который сейчас работает в Москве, говорит: «Я не хочу, боюсь потерять работу».

Анастасия Зотова: А те, кто сейчас живут в Карелии, боятся еще больше. Они говорят: «Мы готовы давать свидетельства, но без имен, а иначе нам подкинут наркотики и отправят обратно в эту же колонию». А Кузнецов живет в Москве, и он судился в Карельским ФСИНом за незаконно водворение в штрафной изолятор. В Верховном суде Республики Карелия он отсудил себе какую-то небольшую сумму, пять или десять тысяч рублей, то есть государство все-таки признало, что его незаконно водворяли в ШИЗО. А сейчас с помощью нашего юриста Николая Сборошенко была подана жалоба на пытки в Европейский суд по правам человека.

Мы надеемся, что по всем заключенным, которые сейчас сидят и в ИК-7, и в ИК-1, и в ЛИУ-4, и подвергались там пыткам, напишем жалобы в Европейский суд по правам человека, чтобы уже официально показать, что колония пыточная. Но перед тем, как идти в ЕСПЧ, нам нужно пройти все суды в России, а для этого нужно получить документы, что тоже непросто.

Лев Пономарев: Правильнее было бы, чтобы федеральные следственные органы, федеральная прокуратура брали это расследование на себя, то есть из Москвы приезжали бы следователи, и Генеральная прокуратура брала бы на себя надзор. У них нет кумовства, это от всех подальше… Но этого не делают.

По Карелии мы с Настей два раза собирали вот такие пачки документов и направляли, и это все, как правило, спускали вниз. И там идет эта чехарда: отказывают в возбуждении уголовного дела, потом мы еще раз пишем, они снова отменяют отказ, снова расследуют, потом снова отказывают… Это длится уже полгода, и видно, что они заинтересованы все это замотать. Я пишу уполномоченному по правам человека в России, мы пишем председателю Совета по правам человека при президенте, они пишут в Генеральную прокуратуру: возьмите под надзор…

Марьяна Торочешникова: А Генеральная прокуратура возвращает все это в регион, а в регионе пишут, что все в порядке.

Лев Пономарев: Да. Единственный положительный результат такой, что их не бьют. Вот сейчас в Карелии не бьют, но при этом давят на них все время, чтобы они отказывались встречаться с адвокатами, запугивают.

Анастасия Зотова: Например, одному заключенному, который находится в колонии ИК-1, Геннадию Кирдалеву, гражданину Молдавии, сказали: «Откажись от адвоката Маркина, который к тебе ходит, иначе мы тебя изнасилуем». Он вскрыл себе вены, но к адвокату его до сих пор не допускают, уже больше месяца, и непонятно, что с ним сейчас происходит.

Лев Пономарев: Мы нанимаем адвокатов, собираем деньги в интернете, чтобы послать туда адвокатов, и вот адвокаты почти вахтовым методом ездят из Питера в Карелию.

Марьяна Торочешникова: Вот история 53-летней Натальи Ульяновой: она не успевала отшить норму на промзоне, и в декабре 2013 года ей не разрешили вставать из-за швейной машинки и заставили работать в две смены. Не пускали в это время ни в туалет, ни в столовую, не отпустили даже в медсанчасть, когда ей стало плохо после этих двух смен непрерывного сидения за машинкой без еды и воды. Когда Ульянова потеряла способность двигаться, ее просто положили рядом с вахтой, где она несколько часов лежала на холодном полу, ожидая медицинской помощи. В этот же день, 29 декабря, она скончалась. Были проведены проверки по факту ее гибели?

Правильно ли я понимаю, что, несмотря на все эти ужасы, смерть заключенного в местах лишения свободы – это всегда ЧП, но администрации колоний стараются по возможности сделать все, что угодно, чтобы это чрезвычайное происшествие не вылилось в уголовное дело в отношении сотрудников?

Анастасия Зотова: Просто смерть заключенного сотрудникам колонии очень легко списать. Например, человек умер от того, что два дня не отходил от швейной машинки, не ходил в туалет и не кушал, а они пишут: сердечный приступ.

Лев Пономарев: А может быть, это и был сердечный приступ – просто от истощения.

Марьяна Торочешникова: Но вопрос – в причинно-следственной связи.

Анастасия Зотова: А иногда заключенный умер, лежит в морге, он избит, и это очевидно: у него синие руки, синие ноги, а ему пишут причину смерти – сердечный приступ или что-то подобное. И ты никак не докажешь, что причина другая.

Марьяна Торочешникова: Лев Александрович передал мне брошюру, где есть фотографии погибших в колонии людей, и тут есть, в том числе, и люди в полном истощении. Один человек умер в следственном изоляторе «Бутырка» в Москве. Здесь также есть фотографии жестоко избитых людей, и абсолютно синие трупы, на руках следы от наручников…

Лев Пономарев: И вот ведь удивительная наглость! Мы пишем, что к нам поступила информация от родственников, что человек был избит, погиб, его убили, а колония нам пишет, что он упал с лестницы.

Марьяна Торочешникова: А вот год назад имитировали смерть заключенного в камере через повешение, хотя было очевидно, что он не мог это совершить самостоятельно.

Лев Пономарев: Это редкие случаи, когда благодаря усилиям и родственников, и правозащитников удается возбудить уголовное дело и наказать виновных. Я думаю, что это не чаще, чем один к десяти или один к двадцати случаям. Большинство таких случаев проходит без всякого расследования.

Марьяна Торочешникова: А как ведут себя в таких ситуациях родственники? Они помогают правозащитникам или, напротив, мешают? Были у вас такие случаи, что приходили родственники заключенного, погибшего или избитого в колонии до страшного состояния, и говорили: «Пожалуйста, перестаньте жаловаться, а то будет еще хуже»?

Анастасия Зотова: Я такого не видела. Наоборот, родственники говорят: «Жалуйтесь, делайте что угодно! Мы готовы наполовину оплачивать вам адвоката, помогать, как сможем, чтобы все это довести до конца». Все более-менее понимают, что даже когда сотрудник ФСИН говорит: «Не жалуйтесь, будет хуже», – это ему будет хуже, если мы будем жаловаться, а заключенному, наоборот, будет лучше, его оставят в покое, если поймут, что за ним есть жена, мать или правозащитная организация, которая готова каким-то образом за него бороться. А если человек начинает отказываться от своих показаний, поверив, что его не будут трогать, все происходит как раз наоборот.

Лев Пономарев: Но такие случаи были. Погиб один парень. Сначала к нам обратилась его мать, а потом к ней пришли и сказали: «У тебя есть второй сын – ты не думаешь о его судьбе?» И она сказала нам: «Нет, я дальше не буду бороться, а то они посадят моего второго сына». А посадить ничего не стоит – подбросят наркотики или еще что-то сделают.

Марьяна Торочешникова: Тем не менее, в России возбуждают уголовные дела против бывших сотрудников ФСИН или полиции, которые пытают задержанных в полицейских участках. Какие усилия требуется приложить для этого?

Анастасия Зотова: Мы очень верим, что у нас получится хотя бы отстранить от должности тех людей, которые избивали и пытали заключенных в Карелии. Колонией ИК-7 мы очень плотно занимаемся с декабря, больше полугода, и единственное, чего удалось добиться, это отстранения от должности двух заместителей начальника. Сергей Леонидович Косиев, который, со слов заключенных, является главным садистом и руководит пытками, пока что на своей должности, его не отстраняют, уголовное дело не возбуждают, ограничились заместителями. Очень хотелось бы добиться хотя бы отстранения, мы уже не говорим о том, чтобы реально возбудили уголовные дела или посадили людей.

Лев Пономарев: Тут просто нужна последовательная работа, может быть, многолетняя. Вот в Саратове удалось расследовать убийство после очень большой кампании в прессе и очень больших усилий мамы – она ходила везде, и к нам тоже, и добилась того, чтобы, в конце концов, возбудили уголовное дело и посадили виновника.

Марьяна Торочешникова: А насколько адекватны бывают такие приговоры? Все помнят копейское дело, когда был бунт заключенных в колонии, они там вскрывали себе вены, забрались на крышу… Там начались проверки, приезжали многочисленные делегации, возбудили уголовное дело, но в результате большая часть заявителей отозвали свои заявления на вымогательства и пытки, а те, кто остались, тоже находились под жестким прессом.

Лев Пономарев: И организаторам дали новые сроки.

Марьяна Торочешникова: Да, их обвинили еще в каких-то новых преступлениях. А начальник копейской колонии отделался условным сроком.

Лев Пономарев: Да, это неадекватное наказание, и все это вместе создает благоприятную обстановку для того, чтобы скрыть убийство или получить не такое большое наказание. Это отсутствие политической воли сверху, из Москвы. Но самое удивительное: казалось бы, в 30-е годы люди ничего не знали про лагеря, просто жили своей жизнью, правда о лагерях не была известна. У нас же все об этом знают. Вот я, например, точно знаю, что СИЗО №1 города Иркутска – пыточное, и об этом пишут многие местные независимые интернет-порталы и газеты, но ничего не меняется! Видимо, обществу это безразлично, и это признак умирания российского общества.

Марьяна Торочешникова: Очень многие люди считают, что если человек осужден, то он виновен, а если виновен – что же, его там плюшками кормить? Это выстраивается в общественном сознании, в том числе, благодаря и сериалам, и риторике представителей российских силовых ведомств, что «не надо с ними сюсюкаться, а то они еще будут, как Брейвик, требовать, чтобы судили надзирателей за то, что не так посмотрели».

Лев Пономарев: По статистике, в России каждый третий мужчина к 60 годам сидел. Так что общество хорошо знает, и что там происходит, даже на примере своих собственных семей, и насколько несправедливо люди сидят. Но это какая-то импотенция общества – люди не хотят сопротивляться очевидным вещам. Ну, убили…

Анастасия Зотова: И эта риторика, что правозащитники защищают преступников… Конечно, если человек совершил преступление, то суд его судит, приговаривает к тюремному заключению или штрафу. Только вот в наказание по российскому Уголовному кодексу не входят пытки, избиения, переломы ребер и убийства.

Марьяна Торочешникова: И рабский труд!

Анастасия Зотова: Если человек попал в исправительное учреждение, то он должен исправляться, ему там должны рассказывать про Толстого и Достоевского, про то, что нужно честно работать, не надо воровать. Для меня пример системы исполнения наказаний – из романа Виктора Гюго «Отверженные», Жан Вальжан: он выходит и понимает, что все его ненавидят, а когда священник начинает к нему относиться хорошо, человек меняется. Человек может измениться, но не в том случае, когда его избивают, унижают и относятся не как к человеку.

Марьяна Торочешникова: А в российских местах лишения свободы существуют какие-то программы социализации? Я знаю, что теоретически человек может, находясь там, получить даже высшее или среднее специальное образование за счет государства, то есть возможности для роста и исправления есть. Насколько широко они используются?

Лев Пономарев: У нас нет полной информации о нормальных колониях. Я надеюсь, что нормальных в десятки раз больше. Валерий Шухардин сидел по экономической статье и там получил юридическое образование. Он сейчас один из самых известных адвокатов, работающих в системе исполнения наказаний.

Я знаю и другие примеры. Племянник одного известного олигарха попал туда, ко мне пришли и говорят: «Помогите!» Я списался, и мне говорят: «Мы готовы открыть компьютерный класс, но только пусть он тогда оплатит весь компьютерный класс, не только для одного этого парня». И этот олигарх сделал компьютерный класс, и его племянник там учился.

Марьяна Торочешникова: А это не коррупция?

Лев Пономарев: Нет, потому что это как бы сверх того, что могло быть там. И все эти деньги пошли на компьютерный класс.

Анастасия Зотова: Тут сложный вопрос. Если семья думает: ну, вот в колонии, наверное, не хватает телевизора, подарю-ка я им телевизор, – это одно. А если человек хочет передать в камеру своего родственника телевизор, а этого родственника перевозят из одной камеры в другую, потом в третью, потом в четвертую, чтобы его семья в каждую камеру покупала телевизор, то это уже похоже на коррупцию.

Марьяна Торочешникова: В копейской колонии родственники заключенных ежемесячно передавали деньги, чтобы их близких просто не били.

Лев Пономарев: И это определенно коррупция, потому что эти деньги точно шли в карман.

Или другой пример: мы сейчас хотим возбудить расследование в одной из колоний, где вымогали деньги у предпринимателей, которые там сидели, и эти деньги якобы шли на ремонт. Начальник колонии отчитывался этими самыми квиточками, а на ремонт одновременно шли государственные деньги, которые он клал в свой карман. Это точно коррупция.

Марьяна Торочешникова: А это можно остановить?

Лев Пономарев: При желании – да. И коррупция – когда люди работают, а им ничего не платят. У тюремной промышленности огромные заказы, на миллиарды рублей, но у заключенных зарплаты нулевые: могут платить, например, десять рублей в месяц.

Марьяна Торочешникова: А куда смотрит Трудовая инспекция?

Лев Пономарев: У них ограниченные возможности туда проходить, ведь это закрытые учреждения. Кроме того, действие Трудового кодекса на колонии не распространяется. Мы сейчас добиваемся, чтобы там были какие-то элементы Трудового кодекса – трудовой договор, например. Или, если колония получила заказ, то чтобы на сайте колонии вывешивали всю информацию: что за заказ, сколько они за это получили. Мне один из замов начальника ФСИН России говорил: «Ты что, если заключенные это увидят, они же будут требовать законную зарплату»…

Марьяна Торочешникова: Еще одна история. Первый день в ИК-2 у Татьяны Гавриловой вышел очень запоминающимся, как для нее, так и для всей администрации колонии: «Главный по безопасности в колонии ИК-2 тут же позвал меня к себе в кабинет и несколько раз ударил по виску дубинкой. Мне ничего не оставалось делать, и я начала обороняться».

Лев Пономарев: Она мастер спорта по единоборствам.

Марьяна Торочешникова: «На крики прибежали все сотрудники, но я, понимая, что терять мне нечего, не ослабляла захват, – рассказывает Гаврилова. – Он приказал всем выйти из кабинета, дал слово офицера, что больше меня никто тут бить не будет. Я его отпустила. Он сел на диван и спокойно сказал, что я никогда не выйду из колонии живой «.

Лев Пономарев: Но вышла, к счастью!

Марьяна Торочешникова: Что вообще могут в таких случаях предпринимать заключенные? Нужно ли сообщать родственникам, и что они могут сделать, когда получают такие сигналы?

Анастасия Зотова: Это очень сложный вопрос. Чаще всего у человека даже нет возможности пожаловаться. Приходит прокурор, человек жалуется прокурору, и тот говорит: «Ну, и что, это все нормально. Слушайся администрацию колонии, и тебя не будут бить». Приходит ОНК, человек жалуется ОНК и получает примерно такой же ответ. И за жалобы человека могут побить еще сильнее. Письма, разумеется, цензурируются. Единственный вариант – связываться с родственниками. А родственники могут только искать каких-то правозащитников, честных адвокатов.

Марьяна Торочешникова: Либо рассказывать журналистам. Настя, вы же начали интересоваться тем, что происходит в российских колониях, после истории с вашим мужем, Ильдаром Дадиным?

Анастасия Зотова: Да, но я ведь закончила факультет журналистики, и поэтому, когда я получила от Ильдара письмо с подписью: «Пожалуйста, опубликуй это в прессе», – я просто написала всем своим бывшим однокурсникам и попросила всех, кого только могла, опубликовать это письмо следующим утром.

Марьяна Торочешникова: Коме того, Ильдара Дадина и так знали, это был известный на всю страну заключенный.

Анастасия Зотова: Еще до письма Ильдара Дадина очень многие заключенные и жены заключенных писали примерно такие же письма в российские СМИ, в «Новую газету», в «Независимую газету», уполномоченному, у нас в «Вестнике защиты прав заключенных» публиковались письма о пытках в той же Карелии. Только никому не было интересно, когда совершенно неизвестные люди, осужденные за какой-нибудь разбой или грабеж, сообщают о пытках.

Марьяна Торочешникова: А что должно произойти, чтобы изменилось отношение читателей к этим историям?

Анастасия Зотова: Мы пытаемся это сделать, ведем группы в социальных сетях, «ВКонтакте», в «Фейсбуке», в «Телеграме», в «Твиттере», сейчас попытаемся завести группу в «Одноклассниках».

Марьяна Торочешникова: А вы общаетесь с представителями ФСИН? Они готовы с вами общаться?

Анастасия Зотова: Общаться-то они готовы, только делать ничего не готовы!

Лев Пономарев: На волне борьбы за Ильдара Дадина, когда было видно, что Ильдара уже практически отпускают, вдруг меня вызывает руководство ФСИН, мне жмут руку и говорят: «Все, Лев Александрович, мы создаем штаб, рабочую группу, будем бороться с пытками!» Это говорил господин Максименко, зам начальника ФСИН, и начальник Службы собственной безопасности. Я составил список, думал, что это все серьезно: все-таки генералы со мной говорят…

Это было перед Новым годом. После этого, наверное, им поступил какой-то новый сигнал, и дальше ничего не движется. Дело в том, что руководство ФСИН даже не руководит этими пыточными зонами. Я в свое время встречался с начальником УФСИН Красноярска, и он мне сказал: «Лев Александрович, я не руковожу этими пыточными колониями, это все из Москвы. Туда привозят террористов, воров в законе, ломают, это все спецслужбы». Видимо, пыточные зоны находятся под контролем спецслужб.

Марьяна Торочешникова: Понятно: одни кивают на других, а в итоге получается, что людей унижают, пытают, и реакции на это нет.

Лев Пономарев: Путин 7 декабря прошлого года встречался с Советом по правам человека, где правозащитник Игорь Каляпин говорил о том, что пытают в Карелии, и он сказал: «Я поручаю Генеральной прокуратуре заняться этой проблемой». Буквально через несколько дней он выступал на коллегии Генеральной прокуратуры и сказал там, что прокуратура должна следить за соблюдением прав в системе исполнения наказаний. Но ничего не произошло, полный ноль! Мне кажется, это было сказано просто, что называется, для картинки, а они уже умеют считывать эти сигналы.

Вот Корниенко, нынешний руководитель ФСИН – когда его только назначили, я имел возможность с ним встретиться. Там сидели уполномоченный по правам человека Лукин, Корниенко, я и еще один правозащитник. И он говорит: «Я буду все делать, но вы же понимаете, что это все снизу». Правильно, эта проблема есть, но ставьте молодых офицеров, еще не испорченных! Он говорит: «Нет, мы будем ставить видеорегистраторы, чтобы все контакты сотрудников с заключенными фиксировались. Но они это прекрасно освоили – они выключают регистраторы, когда бьют, и включают, когда надо показать, как человек возмущается.

Марьяна Торочешникова: А вам хоть раз удавалось истребовать видеозаписи?

Лев Пономарев: Чтобы там были избиения? Пока нет.

Анастасия Зотова: Истребовать видеозаписи удалось пока только одному человеку – это Татьяна Николаевна Москалькова, и она признала, что, когда она попросила видеозаписи из Карелии, ей примерно такие и предоставили – идет видео, а потом черная дыра, то есть или удалена часть видео, или просто выключалась камера.

А еще проблема в том, что это видео, по всей видимости, хранится в той же самой колонии. Даже если, не дай бог, на видео попало, как начальник колонии мутузит заключенного, окунает его головой в унитаз, потом можно зайти в специальную диспетчерскую и все это вырезать. Эта информация должна храниться где-то в другом месте, откуда ее можно было бы истребовать, и откуда сотрудники колонии никак не могли бы ее удалить.

Марьяна Торочешникова: Или транслироваться онлайн, как на выборах в Госдуму.

Анастасия Зотова: Такие предложения, кстати, уже поступали, но в руководстве ФСИН пояснили, что это будет противоречить закону о персональных данных, то есть, может быть, заключенные не хотят, чтобы на них все смотрели в режиме онлайн.

Лев Пономарев: Но самое главное, и из Москвы не едут. Вот если приедут из Москвы, то все-таки размотают.

Марьяна Торочешникова: То есть эти столичные проверки дают результат.

Лев Пономарев: Конечно! Если бы увольняли, по крайней мере, то это уже изменило бы ситуацию. Уволили бы для примера десять садистов и объяснили почему – это произвело бы сильное впечатление.

«Радио свобода»

СТАТИСТИКА
ПО ДЕЛУ
2 сентябрь 2021 г.
16 июнь 2021 г.
16 июнь 2021 г.
15 июнь 2021 г.
31 май 2021 г.
27 январь 2021 г.
18 январь 2021 г.
14 январь 2021 г.
15 декабрь 2020 г.

© 2006 Фонд "В защиту прав заключенных"